В.ПОЗНЕР: В эфире программа “Познер”, гость программы – кинорежиссер, известный теперь кинорежиссер Андрей Звягинцев. Добрый вечер.
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Добрый вечер.
В.ПОЗНЕР: Поздравляю вас, во-первых, с очередным призом, уже на Каннском кинофестивале в показе, который назывался “Особый взгляд”, приз жюри. Три фильма, так или иначе, три приза – стопроцентное попадание. А как вы сами относитесь к призам, так, если уж откровенно говорить? Что они для вас означают?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Если говорить откровенно, боюсь, что сочтут, что я лукавлю. Но, действительно, в самом деле, мое отношение к призам примерно такое. Если ставить своей целью приз и если ставить своей целью победу на фестивале и, вообще говоря, фестиваль рассматривать как цель, то художник, автор может потерять самого себя. Поэтому ему нужно смотреть на свой собственный фильм как на единственную его цель. Вот как-то так я стараюсь себя воспитывать в этом направлении.
В.ПОЗНЕР: То есть я могу просто задать: приз вам приятен?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Конечно, приятен. Разумеется. Как любому человеку – я думаю так.
В.ПОЗНЕР: Я думаю тоже так. Вопросы наших зрителей – они присылают на сайт Первого канала, узнав, что вы будете. Я отобрал вопросы, которые мне показались наиболее интересными. Александр Пахом: “Извините за прямой вопрос, но как вы думаете: если бы ваши фильмы не получали призы на европейских фестивалях, много ли знали бы о вас в России? И сидели бы вы сейчас в этой студии, сняв три фильма, тогда как многие, очень известные российские кинорежиссеры такой чести не удостоились? Вы задумывались о том, в чем причина такого нашего преклонения перед признанием именно там?”
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Я никогда не задумывался, в чем причина преклонения перед признанием именно там (это мне в голову не приходило), но, прямо отвечая на ваш вопрос, я полагаю так: если бы история с “Возвращением” сложилась так, что картина не попала бы в Венецию, в конкурс и не победила бы там, думаю, что она была бы здесь, мягко говоря, прошла незамеченной. Очень может быть. Потому что, к сожалению, у нас в отечестве отношение друг к другу довольно настороженное… Слишком много зависти у нас, к сожалению. Так устроено наше общество.
В.ПОЗНЕР: Я хотел только напомнить вам, что это был не мой вопрос. Лидия Стоцкая: “Когда вы снимаете свои фильмы, для вас важнее, чтобы они были понятны миллионам людей или узкому кругу эстетов-киноманов и членов жюри западных фестивалей? Можно ли сказать, что вы принципиально не снимаете для широкой публики?”
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Я уже и на Первом канале однажды это говорил – это было лет 8 тому назад, что ни многомиллионной аудитории, ни отборщикам фестивалей… Я не снимаю фильм для этих целей. Я снимаю фильм исключительно для себя, исключительно исходя из собственных представлений о том, каким должен быть фильм, который бы я хотел видеть на экране. Я исхожу из собственного представления о том, что есть правильное движение в направлении того, что ты делаешь, что есть правильное согласованное движение в адрес замысла. Все, ты исходишь из себя и делаешь это для себя.
В.ПОЗНЕР: Маргарита Васильевна Семкина спрашивает вас, как вы относитесь к критике?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: К критике я отношусь настороженно. Скажем так, организм мой так устроен, что я очень болезненно реагирую на это. И помню, когда обрушилась критика на картину “Возвращение” (это еще в 2003 году было), я для себя решил, что я больше критику не читаю. Конструктивных предложений от критики я не слышу. Я не вижу, что могло бы меня питать в дальнейшем. Поэтому я закрыл эту тему для себя и не обращаю на это внимание. Вы знаете, мне очень нравится цитата: “Спрашивать у художника о критиках – это все равно, что спрашивать у фонарного столба о собаках”.
В.ПОЗНЕР: Это неплохо. Вы знаете, Оскар Уайльд как-то сказал, что “критики вам простят все, кроме успеха”. Тоже неплохо, да?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Тоже неплохо.
В.ПОЗНЕР: Семен Голод: “Вы прожили полжизни при СССР и полжизни после его распада в “новой России”. Где вам легче дышалось? Вам нравится, куда мы движемся сегодня как страна, как народ?”
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Я покривлю душой, если скажу, что легче дышалось прежде. Потому что как раз та самая эпоха, эпоха 90-х годов, когда всем можно было стать… Никому можно было стать всем, то есть когда все бросились выживать и меняли профессию, и все возможности были открыты у предприимчивых людей и смелых людей. В эту эпоху сложилось так, что, не имея никакого режиссерского образования, исключительно актерское образование, я попал в ситуацию, где продюсер рискнул, дерзнул и предложил мне снимать полнометражное кино. В советское прошлое ни студенту, ни выпускнику ВГИКа не могло бы такое счастье упасть на голову. Это абсолютно было исключено. Это была система совершенно строго регламентированная. Если ты не встраивался в нее, если ты был где-то на обочине, то ты никогда бы не попал – социальные лифты не работали никак, ты мог только сподличать, стать коммунистом или еще каким-нибудь предателем в совести, в себе, и тогда мог бы продвинуться куда-то, подняться вверх. Сейчас больше возможностей у человека, это очевидно. Другой вопрос, что это - не в полном объеме ответ на вопрос, потому что время сложное. Весьма сложное. Я с осторожностью бы говорил о том, что мы движемся куда-то, о чем можно было бы сказать “в светлое будущее”. Потому что я думаю, что очень многие согласятся со мной, живущие в этой стране и думающие, что в ней происходит, что перспективы и мысли о будущем, о будущем их детей, о будущем их дела, призвания, бизнеса и так далее, весьма туманны.
В.ПОЗНЕР: Сергей Маркович Задонцев, последний вопрос от наших зрителей: “В свое время вы встречались с Владимиром Путиным. Для вас важно “дружить” с властью?”
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Я сожалею, что я встретился с Путиным тогда, в 2003 году, потому что мне, собственно, даже нечего было спросить у него. Если бы эта встреча случилась сейчас, у меня есть вопросы к нему. Я бы с удовольствием услышал ответы на некоторые вопросы.
В.ПОЗНЕР: Допустим, он смотрит нашу программу.
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Я думаю, что он смотрит нашу программу, но я не думаю, что правильно их сейчас излагать, эти вопросы – я не готов к этому. Я пришел разговаривать с другим Владимиром Владимировичем, поэтому…
В.ПОЗНЕР: Понимаю, да. Спасибо большое. Но, все-таки, вам важно “дружить” с властью?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Я не дружу с властью. Так сложилось, что я не встроен в эту вертикаль, в эту систему дружбы, рукопожатий. Я не встроился в нее, мне это как-то не органично, что ли, я не знаю. У меня не получается. У меня не получается дружить только с той целью, чтобы ставить себе некие задачи на будущее, скажем так. Знаете, дружишь с властью – значит, у тебя все хорошо. Я считаю это нечестным по отношению к тем, кто стал твоими друзьями.
В.ПОЗНЕР: Может быть, к себе?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: И к себе тоже. К себе – это понятно.
В.ПОЗНЕР: Ладно. Реклама, и потом продолжим.
В.ПОЗНЕР: Я с большим интересом читал различного рода ваши интервью и высказывания, и буду вам задавать вопросы по высказываниям, которые меня, честно говоря, удивили. Например, вы говорите: “Слушать-то мы любим истории всякие – и веселые, и печальные. Но рассказываем только страшные. Таков наш талант и смысл”. Разве так? Толстой, Пушкин, Тургенев. Почему вы так? Я понимаю, что были и такие. Но?…
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Я говорил, конечно, от себя и говорил о себе. И если вернуться к контексту этого высказывания, это речь шла о фильме “Счастье мое”, который, мне кажется, несправедливо здесь растоптан и унижен, как мне кажется. Может, я преувеличиваю значение критики и высказываний культурных элит, но я очень сильно был впечатлен этой картиной. Считаю ее весьма честной. И как раз в русле высказываний относительного этого фильма я как раз это и сказал. Говоря “мы”, я имел в виду…
В.ПОЗНЕР: Мы – русские? Мы – художники русские?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Я имел в виду Сергея Лозницу, скажем так. Именно в этом фильме. И себя в том числе. Потому что я себя ощущаю человеком… В юности я чувствовал себя полным веры в некое свое собственное светлое прекрасное будущее, чувствовал себя экстравертом, человеком очень активным. И потом со мной случилось что-то, в меня поселилось что-то, что заставило…
В.ПОЗНЕР: Вам сколько лет сейчас?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Я – взрослый человек, мне уже 47 лет. И как-то в середине жизни, что-то поняв, что-то разглядев, увидев удел человеческий и здесь, на этой территории и вообще, понял, что, скорее, трагическое сознание во мне набрало силу.
В.ПОЗНЕР: То есть, говоря “мы”, вы ограничили это, на самом деле…
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Конечно. Я говорил о себе.
В.ПОЗНЕР: Тогда нет вопроса. Вы еще говорите: “Художественная правда важнее бытовой”. Какая разница между художественной правдой и бытовой? И почему она важнее?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Художественная правда между бытовой. Бытовая правда – это что-то, схваченное здесь и сейчас. Если просто сказать… Скажем, сидят напротив Петров и Иванов. И разговаривают, у них диалог, некий такой анекдот, анекдот из жизни.
В.ПОЗНЕР: Звягинцев и Познер.
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Например, да. Вот, Петров и Иванов. А если посмотреть на это как на правду художественную, на некую вертикаль, уходящую вглубь к традиции, к классической традиции или к традиции древнегреческой, то Петров и Иванов становятся некими другими фигурами. Они становятся, например, один отцом, а другой – сыном. Обретают некий объем вообще всего корпуса мировой культуры.
В.ПОЗНЕР: И так художественная истина вообще?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Мне кажется, так. Я так смотрю на это.
В.ПОЗНЕР: Хорошо. Би-Би-Си по поводу вашего фильма “Елена”, который как раз и получил приз: “В своей новой работе Звягинцев набирается смелости стать во многом оппонентом таких классиков как Лев Толстой и Федор Достоевский. Режиссер показывает, что всегда защищаемый российским искусством маленький человек не только может не являться носителем высшего добра, но может быть и источником страшных преступлений”. Вы согласны с этим определением?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: В-первых, я сам себя считаю почти… Я произрастаю из этой культуры, из культуры Достоевского, Толстого и прочих. Достоевский для меня была фигура на протяжении лет пяти или восьми, я просто жил им и дышал им, я разговаривал его языком. Поэтому это всего лишь навсего интерпретация, это так смотрит Би-Би-Си. К сожалению, вы не видели фильм “Елена” - мы бы тогда могли бы сейчас развернуть эту дискуссию. К сожалению. Но я смотрю на это несколько иначе. Я не смотрю на эту героиню (мы сейчас говорим о Елене, о главной героине фильма) как на некоего маленького человека, которого надо бы рассмотреть под лупой и что он там из себя представляет. Вовсе нет. Для меня то, что с ней происходит, это, во многом, трагедия нынешнего положения в нашем обществе. То, что происходит с Еленой, это напрямую касается нас, это то, что с нами сегодня происходит и весьма не привлекательное, надо сказать. Эти превращения, изменения человеческого вида, я бы так сказал.
В.ПОЗНЕР: Авторское кино. Вы занимаетесь авторским кино, которое еще у нас называется почему-то арт-хаус и никто не понимает, что это значит. Ну, для тех, кто не понимает, “art” - это искусство по-английски (и по-французски тоже), “house” по-английски – это дом. Получается - художественный дом. Ну, я не знаю. Авторское кино.
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Или искусство для дома.
В.ПОЗНЕР: У нас есть небезызвестный кинодраматург Володарский Эдуард. Он говорит, что “российский арт-хаус плоть от плоти нашего либерализма. И те, и другие готовы мать родную продать за западные гранты и фестивальные призы. Наш арт-хаус показывает Россию как сборище уродов и скотов, как землю никчемную, холодную и мрачную, непригодную для жизни свободных людей. А государство выделяет на это деньги налогоплательщиков”. Возражения?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Что ж я буду возражать Володарскому, такому уважаемому человеку? Пусть он делает свое кино.
В.ПОЗНЕР: На самом деле, вы его не уважаете.
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Нет, почему же?
В.ПОЗНЕР: При таких вот обвинениях?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: При таких высказываниях? Это огульное обвинение. Он бы привел примеры какие-нибудь. Я примерно понимаю, против какого направления илидвижения в нашей, назовем ее так, киноиндустрии высказывания. Наверное, речь идет о таких режиссерах как Мизгирев (это “Бубен, барабан”), Сигарев (это “Волчок”), что еще? Квазироссийский, поскольку он живет в Германии, Сергей Лозница (”Счастье мое”). У меня есть мнение. Если вы мне позволите, я выскажу. Знаете, можно смотреть на предмет с разных сторон. Можно дарить ему надежду, этому предмету, можно находить положительные стороны в его жизненной позиции (я говорю о героях, которых мы рассматриваем в кино - том или ином), а можно зайти с другой стороны и посмотреть непривлекательную сторону самого человека, который… Вы знаете, мы очень хотим быть хорошими, мы очень любим смотреть на себя в зеркало, какие мы хорошие. И мало кто желает встречаться с собой непривлекательным и не таким хорошим. Мне кажется, это кино, это направление артхаусного кино, которое сейчас набирает силу, - это честный пристальный взгляд на то, что мы есть. Я не вижу там подтасовок или каких-то передергиваний.
В.ПОЗНЕР: Послушайте, что вы говорите: “Страна живет все там же. Она была там в 1945, и будет в 2045. Мы такие. Здесь – Азия, мы – азиаты, темные причем. Это даже не в кавычках широкая русская душа, про которую классик сказал “Я бы сузил”, это омут какой-то. Только юродивый может быть здесь честным”. Вы себя слышите?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Слышу, конечно.
В.ПОЗНЕР: Вы – честный человек?
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Я не знаю, я не могу это оценить. Мне кажется, что я стараюсь быть честным как могу.
В.ПОЗНЕР: Значит, юродивый? Понимаете, какой вывод делается из ваших слов? Очень жестко.
А.ЗВЯГИНЦЕВ: Но подождите, Владимир Владимирович, смотрите… Вы опять берете цитату из, наверное, того же интервью, и эти слова и слова о юродивом относятся именно к фильму Сергея Лозницы. Это нечто вроде спонтанной импровизации относительно того, что я понял из фильма “Счастье мое”. Вы видели картину?
В.ПОЗНЕР: Я не видел, к сожалению. Это ваша эмоциональная реакция? Эмоциональная реакция на фильм, кото…
Источник:
Оставить комментарий или два